Литресторан - Литературный проект Litory
Главная | Правила сайта | Мой профиль | Выход | Почта() | Вы вошли как Гость | Привет, Гость
Litory

Сетевой литературный проект

Форма входа
Меню сайта

Категории каталога
Зарисовка [9]
Миниатюра [73]
Рассказ [58]
Новелла [16]
Эссе [4]
Повесть [4]
Письмо [30]
Сказка [17]
Мини-мини [12]
Отрывок из романа [1]

Друзья сайта
    Система авторегистрации в каталогах, статьи про раскрутку сайтов, web дизайн, flash, photoshop, хостинг, рассылки; форум, баннерная сеть, каталог сайтов, услуги продвижения и рекламы сайтов fc-games ЛитКлуб Goneliterane  Да здравствую я! Что хочет автор Русская рыбалка Youngblood livejournal Create a free website vikislovar

Мини-чат

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Главная » Публикации » Проза » Письмо 

Чехов - Книппер. Переписка (продолжение 2)  
22.10.2009, 01:05

Письма.

Чехов

2 января 1900 года, Ялта
Здравствуйте, милая актриса! Вы сердитесь, что я так долго не писал Вам? Я писал Вам часто, но Вы не получали моих писем, потому что их перехватывал на почте один наш общий знакомый.
Поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем. Желаю Вам в самом деле счастья и кланяюсь Вам в ножки. Будьте счастливы, богаты, здоровы, веселы.
Мы живем ничего себе, много едим, много болтаем, много смеемся и о Вас вспоминаем очень часто. Маша расскажет Вам, когда вернется в Москву, расскажет, как мы проводили праздники.
Я не поздравляю Вас с успехом «Одиноких». Мне все еще мерещится, что все Вы приедете в Ялту, что я увижу «Одиноких» на сцене и поздравлю Вас сердечно, по-настоящему. Я Мейерхольду писал и убеждал в письме не быть резким в изображении нервного человека. Ведь громадное большинство людей нервно, большинство страдает, меньшинство чувствует острую боль, но где — на улицах и в домах — Вы видите мечущихся, скачущих, хватающих себя за голову? Страдания выражать надо так, как они выражаются в жизни, т.е. не ногами и не руками, а тоном, взглядом; не жестикуляцией, а грацией. Тонкие душевные движения, присущие интеллигентным людям, и внешним образом нужно выражать тонко. Вы скажете: условия сцены. Никакие условия не допускают лжи.
Сестра говорит, что Вы чудесно играли Анну. Ах, если бы Художественный театр приехал в Ялту!
В «Новом времени» очень похвалили вашу труппу. Там перемена курса; очевидно, и в Великом посту будут хвалить всех вас. В февр. книжке «Жизни» будет моя повесть очень страшная. Много действующих лиц, есть и пейзаж. Есть полумесяц, есть птица выпь, которая кричит где-то далеко, далеко: бу-у! бу-у! — как корова, запертая в сарае. Все есть.
У нас Левитан. На моем камине он изобразил лунную ночь во время сенокоса. Луг, копны, вдали лес, надо всем царит луна.
Ну-с, будьте здоровы, милая, необыкновенная актриса. Я по Вас соскучился.
Ваш А.Чехов.
А когда пришлете Вашу фотографию? Что за варварство!

Книппер
13 января 1900 года, Москва
Как я рада, милый писатель, что Мария Павловна опять в Москве! Но Вы, конечно, этому не рады? А хандрить не будете все-таки?
Вчера познакомилась и с Вашей Дроздовой — ну уж и смешила же она меня! Все мне передала, все насплетничала. Так вот что Вы обо мне болтаете! Ай, ай, писатель Чехов! Спасибо Вам большое за бутылочку — мы ее выпили за Ваше здравие и процветание. Судя по рассказам, Вы отлично провели праздники, чему от души порадовалась. Мария Павловна приехала такая довольная, оживленная, точно кусочек южного солнца привезла с собой. Я еще в понедельник забежала к ней из театра, но было уже поздно и она, бедняжка, уже легла, так что сон ее я разогнала. А я заболталась в театре: были великие князья на «Одиноких», ну после спектакля принесли угощение с «господского» стола, рассказывали о впечатлении, которое произвели «Одинокие» на «Великих», — оттого я так поздно попала к Вам. Великие теперь все приравнивают к «Дяде Ване», от которого они в диком восторге.
А знаете, какая у нас была чудная встреча Нового года в театре? Конечно, играли «Дядю Ваню», играли очень хорошо. После 4-го действия, среди шумных аплодисментов, слышится голос, требующий режиссера. Вишневский первый догадался и говорит, что не надо закрывать занавеса. Когда публика стихла, раздался с первого яруса какой-то взволнованный голос, приносивший глубочайшее спасибо от всей московской публики за все то, что они переживали у нас в театре; что это бывало только прежде в Малом. При этих словах из лож бельэтажа раздаются голоса — «здесь лучше, здесь лучше».
Каково? Мы все стояли растроганные и какие-то сконфуженные — да ведь это что-то неслыханный эпизод в театре, правда? И все «Дядя Ваня»! Последний раз после 3-го акта вызывали 15 раз, как Вам это понравится?
Едем в Петербург, играть будем в консерватории, — говорят, там отвратительно. Что нас там ждет?! Читали «Новое время» и «„Сев. курьер»? Хвалебные гимны, только хорошо ли это? Насчет весны ничего не слыхать.
Я теперь прихожу в себя — дни у меня свободные, репетиций нет; раньше встаю, собираюсь петь, бегать на коньках, вообще хочу вести жизнь покрепче, поздоровее.
Сейчас иду к Марии Павл. обедать, а потом в театр играть Елену. Мне страшно улыбается, что я могу приехать к Вам летом, есть что-то впереди хорошее. Мы хорошо поживем. Жму Вашу руку крепко.
Ваша актриса.
Простите, что так ужасно царапаю — руки застыли; холодно.

Книппер
Телеграмма 17 января 1900 года, Москва
Искренние поздравления и желания всего лучшего шлю дорогому писателю. Актриса.

Чехов
22 января 1900 года, Ялта
Милая Актриса, 17 янв. я получил телеграммы от Вашей мамы и брата, от дяди Александра Ивановича (подпись — дядя Саша) и Н.Н.Соколовского. Будьте добры, передайте им мою сердечную благодарность и выражение моей искренней симпатии.
Отчего Вы не пишете? Что случилось? Или Вы так уж увлеклись муаровой шелковой подкладкой на отворотах? Ну, что делать, Бог с Вами.
Говорят, что в мае Вы будете в Ялте. Если это уже решено, то почему бы не похлопотать заранее о театре? Здешний театр в аренде, без переговоров с арендатором, актером Новиковым, обойтись никак нельзя. Вот если бы поручили мне, то я бы, пожалуй, переговорил с ним.
17 января — день именин и избрания в академики — прошло тускло и хмуро, так как я был нездоров. Теперь я выздоровел, но прихворнула мать. И эти маленькие беды совсем отбили всякий вкус и к именинам, и к академическому званию, и они же помешали написать Вам и ответить на телеграммы в свое время. Теперь мать выздоравливает.
Видаюсь с Средиными. Они бывают у нас, а я бываю у них очень, очень редко, но все же бываю. Доктор Розанов (один из тех сумасшедших, которых мы видали в Коккозе) скоро будет в Москве, побывает у Маши: сделайте так, чтобы он побывал в театре.
Итак, стало быть, Вы мне не пишете и не скоро еще соберетесь написать. Виною всему муаровые шелковые отвороты на сюртуке. Я понимаю Вас!
Целую Вам ручку.
Ваш А.Чехов.

Книппер
19—28 января 1900 года, Москва
Сейчас только пришла с репетиции, а через час надо бежать опять на «Чайку» — вот мне и хочется в этот часок поболтать с Вами, милый писатель.
Вы, наверное, опять хандрите, после отъезда Марии Павловны. А праздники Вы хорошо провели, судя по рассказам, я от души порадовалась. Только почему я там не могла быть!! Мария Павловна приехала такая веселая, бодрая, точно кусочек южного солнца привезла с собой, много рассказывала о Вашем житие-бытие. Видела Вашу Дроздову, — смешила она меня страшно: «Так это самая Книппер и есть?» Чудачка! Хохотали мы много. И я рада, что приехала Мария Павл., скучно было без нее; я очень привязалась к ней; к ней всегда хочется идти. 17-го я обедала у Вас; было бы ужасно симпатично, если бы не пришел Лавров [...]. Был Левитан, Гольцев, Лика. Я думала о Вас. Что Вы делали в этот день? В театре меня ожидал сюрприз — вместо «Одиноких» мы играли «Чайку», по болезни Самаровой. Курьеров разогнали по всем актерам. Роксанову никак не могли отыскать — волнение было страшное. Мне было приятно играть в этот день «Чайку». Говорят, шло хорошо. После «Чайки» я с Марией Павловной отправились к Вам же и просидели до 4-го часу, и все же уходить не хотелось. Сидели, как два студента, пили и беседовали. Самарова наша все еще больна, так что каша в репертуаре; сегодня вместо «Одиноких» играют «Геншеля». В «Дяде Ване» няньку заменили. Бедная Раевская совсем растерялась — должна дублировать старуху Фокерат и еще у ней большая роль в «Сердце не камень», которая пойдет у нас в феврале. А как мы хорошо вчера играли «Чайку»! Только потеха была в первом акте: после того, как я кричу: «Костя! Сын!» — Маша встает и со словами: «Я позову его» — уходит. Я зову сына — Маша сидит себе на пне и хоть бы что. Я помолчала и опять начала неистово звать — наконец-то Маша наша очнулась. Оказывается, Мария Петр. так усердно слушала пение и так мыслями была далеко, что не крикни я громче, она бы и не пришла в себя. Хохоту много было.
Спасибо Вам за присланный «Сев. курьер». Я уже раньше читала эту статью. Каково похваливают?
Сейчас пришла от Марии Павловны — она мне сообщила, что Вы женитесь на поповне. Поздравляю, милый писатель, не выдержали все-таки? Дай Вам Бог совет да любовь. И кусок моря для нее, значит, купили? А мне можно будет приехать полюбоваться на семейное счастье, да, кстати, и порасстроить его немножечко? Ведь мы с Вами сговорились — помните долину Коккоза?
А ведь поговаривают, что мы будто бы попадем в Ялту во второй половине мая, — вот было бы чудесно.
Все это писано еще 19-го, а сегодня уже 28-е, и хочется опять все разорвать. Я все пишу Вам и писем не отсылаю. Отчего?!.. Не могу писать Вам так, как бы хотела. Я измучилась за эту зиму и устала, мыслей не соберу, да и мало их у меня что-то стало. Жду с нетерпением дня, когда мы увидимся. Спасибо Вам за письмо — Вы очень добры. А я не стою такого хорошего отношения.
Вчера я была в опере, слушала второй раз «Царскую невесту». Какая дивная, тонкая, изящная музыка! И как прекрасно и просто поет и играет Марфу Забела. Я так хорошо плакала в последнем акте — растрогала она меня. Она удивительно просто ведет сцену сумасшествия, голос у нее чистый, высокий, мягкий, ни одной крикливой ноты, так и баюкает. Весь образ Марфы полон такой нежности, лиризма, чистоты — просто из головы у меня не выходит.
Опять пойду ее слушать. Я, кстати, эти дни в очень мягком настроении, хочется нежной музыки, нежных чувств. А «жизнь груба» — правда.
Я каждый почти вечер играю. По утрам катаюсь на коньках, это доставляет мне удовольствие. Катаюсь одна, иногда с Николашей, брат сел зубрить теперь. Но по воскресеньям — весь Мерзляковский сидит на катке; дядя Саша ходит и глубокомысленно осматривает публику, мамашу катают в кресле, мы все падаем, кланяемся, летаем. Мне очень нравится эта жизнь на льду. Много славных деток там; потешно они бегают, веселые, оживленные. Я сегодня бегала только шестой раз и довольно смело раскатывала. Училась без поддержки совсем, без кресла. За обедом у нас каждый дань разговоры о войне; дядя доктор так все знает до тонкостей, так увлекается — точно он один из генералов; чертит карты, покупает все газеты — мне кажется, вся душа его в Африке.
В театре все благополучно. На днях снимали «Чайку». Мои карточки в будничном виде будут готовы 1-го февр. Для Вас снялась специально. А пока посылаю актрису за письменным столом, снятую при магнии, правда, недурно?
«Пестрых рассказов» еще не видела, но, откровенно говоря, совсем не сочувствую этой выдумке. На праздниках прочла «Даму с собачкой» и призадумалась. А пьесу надумываете? Ведь мы не можем без чеховской пьесы начинать сезон, понимаете, писатель?
Ну, скоро бежать в театр на «Одиноких».
Завтра, может, опять напишу. Я рада, что Вы все опять здоровы.
Жму крепко обе руки.
Ваша актриса.
Мамаше передайте мой сердечный привет и пожелание поскорее окрепнуть. Наши кланяются.

Книппер
5 февраля 1900 года, Москва
Что это значит, дорогой писатель? Вчера я слышала от Марии Павловны, что Вы уезжаете за границу на все лето? Этого не может быть, слышите! Это Вы так только написали и теперь же забыли, правда? Это невероятно жестоко писать такие вещи. Сию же секунду ответьте мне, что это не так, что лето мы будем вместе. Да, да, правда, правда? Я еще не отвыкла так говорить, помните мою привычку?
Я сейчас первый раз в жизни испытываю зубную боль. Была у дантистки — она мне высверлила пломбу, которая давила на нерв и причиняла сильную боль; я просто взвыла, закричала, заплакала, это что-то ужасное было, и сейчас все ноет, а на улице мороз адский. Хочу тепла. Вечером собиралась с Марией Павловной в кружок, да верно, не пойду из-за зуба. Хочется плакать и жаловаться. Хочется удрать из Москвы и из театра.
Как же это я Вас еще не поздравила с избранием в академики!! Вы довольны или равнодушны? У нас в доме гвалт был страшный по этому поводу, носились с газетами. Дядя Саша все читает «Вас» вслух; он с Володей разговаривают часто чеховским языком, смешат всех ужасно. Дядя Саша ужасно Вас любит. Адски ноет зуб, не могу кончать. Каждый день буду ждать письма. Неужели Вы на меня рукой махнули? Нет, нет, этого не может быть. Я не хочу этого. Ради Бога, пишите, жду, жду.
Ваша Ольга Книппер, актрисуля.
Пишу как институтка — ужасно, ужасно, ужасно.

Чехов
10 февраля 1900 года, Ялта
Милая актриса, зима очень длинная, мне нездоровилось, никто мне не писал чуть ли не целый месяц — и я решил, что мне ничего более не остается, как уехать за границу, где не так скучно. Но теперь потеплело, стало лучше — и я решил, что поеду за границу только в конце лета, на выставку.
А Вы-то зачем хандрите? Зачем хандрите? Вы живете, работаете, надеетесь, пьете, смеетесь, когда Вам читает Ваш дядя, — чего же Вам еще? Я — другое дело. Я оторван от почвы, не живу полной жизнью, не пью, хотя люблю выпить; я люблю шум и не слышу его, одним словом, я переживаю теперь состояние пересаженного дерева, которое находится в колебании: приняться ему или начать сохнуть?
Если я иногда позволю себе пожаловаться в письме на скуку, то имею на то некоторое основание, а Вы? И Мейерхольд тоже жалуется на скуку жизни. Ай-ай! Кстати, о Мейерхольде. Ему надо провести в Крыму все лето, этого требует его здоровье. Только непременно все лето.
Ну-с, теперь я здоров. Ничего не делаю, так как собираюсь засесть за работу. Копаюсь в саду.
Вы как-то писали, что для Вас, маленьких людей, будущее покрыто тайной. Недавно я получил от Вашего начальника Вл.Ив.Немировича письмо. Он пишет, что труппа будет в Севастополе, потом в Ялте — в начале мая. В Ялте 
5 спектаклей, потом репетиции вечерние. Для репетиций останутся только ценные представители труппы, прочие же будут отдыхать, где им угодно. Надеюсь, что Вы ценная. Для директора Вы ценная, а для автора — бесценная. Вот Вам и каламбур на закуску. Больше писать не буду, пока не пришлете портрета. Целую ручку.
Ваш Antonio academicus.

Весной труппа будет и в Харькове. Я поеду тогда к Вам навстречу, только никому об этом не говорите. Надежда Ивановна уехала в Москву.
Благодарю за пожелание по поводу моей женитьбы. Я сообщил своей невесте о Вашем намерении приехать в Ялту, чтобы обманывать ее немножко. Она сказала на это, что когда «та нехорошая женщина» приедет в Ялту, то она не выпустит меня из своих объятий. Я заметил, что находиться в объятиях так долго в жаркое время — это негигиенично. Она обиделась и задумалась, как бы желая угадать, в какой среде усвоил я этот facon de parler, и немного погодя сказала, что театр есть зло и что мое намерение не писать больше пьес заслуживает всякой похвалы, и попросила, чтобы я поцеловал ее. На это я ответил ей, что теперь мне, в звании академика, неприлично часто целоваться. Она заплакала, и я ушел.

Чехов
14 февраля 1900 года, Ялта
Милая актриса, фотографии очень, очень хороши, особенно та, где Вы пригорюнились, поставив локти на спинку стула, и где передано Ваше выражение — скромно-грустное, тихое выражение, за которым прячется чертик. И другая тоже удачна, но тут Вы немножко похожи на евреечку, очень музыкальную особу, которая ходит в консерваторию и в то же время изучает на всякий случай тайно зубоврачебное искусство и имеет жениха в Могилеве; и жених такой, как Манасевич. Вы сердитесь? Правда, правда, сердитесь? Это я мщу Вам за то, что Вы не подписались.
В саду из 70 роз, посаженных осенью, не принялось только три. Лилии, ирисы, тюльпаны, туберозы, гиацинты — все это ползет из земли. Верба уже позеленела; около той скамьи, что в углу, уже давно пышная травка. Цветет миндаль. Я по всему саду наставил лавочек, не парадных с чугунными ногами, а деревянных, которые выкрашу зеленой краской. Сделал три моста через ручей. Сажаю пальмы. Вообще новостей много, так много, что Вы не узнаете ни дома, ни сада, ни улицы. Только один хозяин не изменился, все тот же хандрюля и усердный почитатель талантов, живущих у Никитских Ворот. С самой осени я не слышал ни музыки, ни пения, не видел ни одной интересной женщины — ну как тут не захандришь?
Я решил не писать Вам, но так как Вы прислали фотографии, то я снимаю с Вас опалу и вот, как видите, пишу. Даже в Севастополь приеду, только, повторяю, никому об этом не говорите, особенно Вишневскому. Я буду там incognito, запишусь в гостинице так: граф Черномордик.
Это я пошутил, сказавши, что Вы похожи на портрете на евреечку. Не сердитесь, драгоценная. Ну-с, а за сим целую Вам ручку и пребываю неизменно
Вашим А.Чеховым.
Что у Вас в театре делает Иван Цингер?

Книппер
16 февраля 1900 года, Москва
Если бы Вы знали, как Вы обрадовали меня своим письмом, милый писатель! Я соскучилась по Вашим письмам. Я рада, что Вы теперь не хандрите, и что бросили план ехать за границу, и что копаетесь в саду — счастливый!
А знаете, Ваша azalea начинает цвести. Я этого никак не ожидала; ведь она так сильно цвела весной. Лавры лезут так славно — любо глядеть. Передала Вам жена Альтшуллера бумажник? Я совершенно забыла, что она уезжает сегодня, а мне хотелось Вам что-нибудь прислать. Думать долго было некогда, и я решила, что для человека, который собирается купить весь Южный берег Крыма, самое подходящее — бумажник, а то денег некуда класть, правда? Говорят, на Пасху мы будем в Ялте. Значит, скоро увидимся. Вы рады? А Вы представляете себе, как мы встретимся? Я твердо уверена, что «пересаженное дерево» принялось и вовсе не думает сохнуть. Говорят, Вы пополнели и похорошели? Скажите своей поповне, что она может держать Вас в объятиях, так как «та нехорошая женщина» приедет ранней весной, и не будет еще жарко, и Academicus не пострадает. Я на днях танцевала до 51/2 утра на балу, была в золотом платье «на большую деколту». Рада, что сезон кончается, он мне надоел и измучил меня.
Ну, будьте здоровы, до свиданья, пишите мне побольше.
Я злюсь — до сих пор не несут мне книжки «Жизни», где Ваша повесть, — все в восторге.
Целую в лобик и жму руки.
Ваша актриса.
Передайте мой привет Евгении Яковлевне.

Книппер
18 февраля 1900 года, Москва
Вчера я опять слышала новость, и мне хочется написать Вам. Говорят, что Святую и Фомину мы будем играть у Корша и там же будут репетиции во время поста. Мне страшно досадно, что мы не едем на Святой к Вам — я так сжилась с этой мыслью, начала уже мечтать, и вдруг все это — дым! Как мне адски надоели эти вечные планы, разговоры, из которых ничего не выходит. Я половину мимо ушей пропускаю. Если будет тепло и хорошо, Вы приедете, милый писатель? На Фоминой бы — мы ведь будем играть. Увидите все наши пьесы. Мы справим годовщину нашего знакомства. Будем пить белое вино № 24 — это ведь Ваше любимое? Я Вас буду кормить вкусными обедами, буду страшно долго варить кофе, будем ездить за город, ведь мы с Вами так и не покатались по электрической, — помните, все собирались?
Сегодня и завтра я свободна, зато в воскресенье играю днем — «Одиноких» и вечером «Дядю Ваню» — хорошо?
Сегодня мы на блинах у Вашего брата. Я еду раньше, а Маша (Вы знаете, что мы выпили брудершафт?) приедет из мастерской.
Вчера ели блины у Вас. Познакомилась я с Хотяинцевой — славная она. В субботу вечером будем у них. Я была у них в мастерской, смотрела, как работают. Мне понравилась у них тишина и какое-то благоговение во время работы.
На первой неделе я уеду на несколько дней в Тулу — понюхать другого воздуха. А там опять репетиции. Вчера весь снег на улицах почти стаял; петухи поют, воробьи чирикают отчаянно; тепло, и все течет. Сегодня у нас будет Надежда Ивановна, много будет говорить о Вас, конечно. Вы — ее страшная симпатия как человек и писатель. Был у нас Толстой на «Одиноких» — страшно остался доволен, сказал, что дамы у нас лучше мужчин.
А буры-то? Дядя Саша сегодня рыдал, бедный. Да ведь и пошлые же все державы — как все это некрасиво. Я и то сегодня прослезилась.
Будьте здоровы, милый писатель. Жму руку.
А мой «гад» жив?
Ваша актриса О.Книппер.
По дороге к Ив. Павл. хотела опустить Ваше письмо и перед его домом уронила его в лужу, и чуть оно не уплыло, зачерпнула воды в калошу; переменила конверт и вот опять посылаю.
Дорога отчаянная.

Чехов
Телеграмма 19 февраля 1900 года, Ялта
Конфекты бумажник получил спасибо милая Актриса дай Бог вам здоровья радостей вы добрая и умная славненькая весна кричат птицы моем саду расцвела камелия. Академик.

Книппер
20 февраля 1900 года, Москва
Сейчас только встала, скоро бегу в театр играть «Одиноких». Хочется написать хоть несколько слов.
Ночью прочла «В овраге» и в восторге. Как просто и потому как сильно и красиво! У меня из головы не выходит бедная Липа с мертвым младенцем, сидящая у прудика со своей тоской, и тихая звездная ночь, выпь, поля, Вавила, старик... Я пока только проглотила рассказ, а читать еще буду.
Спасибо, милый, хороший писатель, за Ваше теплое письмо и за телеграмму — мне так хорошо было на душе. Над евреечкой все со смеху помирали. Вчера Маша у нас была на блинах, и я думаю, у нее голова закружилась от нашей шумной семьи. Она покорила сердца моих дядюшек, да и всех, кто ее видел. Вечером были у Хотяинцевой.
А знаете, мы, верно, все-таки попадем в Ялту. С Корш дело расстроилось — я очень рада. Сознайтесь, что Вы обозленный телеграфировали ответ нашему директору. Я так подумала, когда он мне сообщил содержание телеграммы. Я Вас вполне понимаю.
Ну, пока addio, Academicus, будьте веселы, ухаживайте только за цветами и пишите мне о результатах.
Ваша актриса.

* * *

Книппер
22 марта 1900 года, Москва
Я каждый день жду от Вас хоть малюсенького письмеца, каждый день, когда прихожу, первый мой взгляд устремляется на письменный стол — и все ничего! Ну, хоть бы о погоде написали, о своем садике, о том, готово ли шоссе, довольны ли, наконец, тем, что Художественный театр не надул и едет к Вам, «пленять своим искусством свет...» Вы спросите — отчего же я не пишу Вам? Оттого, оттого что я отвратительно себя чувствую все время и ненавижу себя. У меня лежат три неоконченных письма к Вам — хорошо? Ну, теперь я скоро увижу Вас. Знаете, я недавно видела во сне нашу встречу и уверена, что она такова же будет наяву. А мне скучно без Ваших писем. Ответьте мне на это письмо — мне все-таки легче будет ехать к Вам. Вам не смешно? Ну, право, мне иногда кажется, что Вы от меня отвыкли и что я приеду какая-то чужая. У нас гадко, сыро, грязно, серо, тоску нагоняет погода. Я пост свободна, не репетирую. Подыгрывала только одному дебютанту, показывавшему себя в Треплеве. Мне не нравится он — слащавый! Теперь опять репетируем «Чайку» для Андреевой. Скоро начну укладываться. Я уверена, что все мое скверное настроение пройдет, как только понюхаю южного воздуха и увижу дивную ласковую южную природу. Скорее бы только тронуться! Мне остается еще почитать в целых четырех концертах, все в Историческом музее; вечера посвящены Чехову, Гауптману, Ал.Толстому, Горькому и Надсону.
А я Вас еще не поблагодарила за присланные анонс и «Крымский курьер», — что за нелепая статья! И смешно, и злит меня.
А Вы знаете, что я приеду раньше, с Вашей сестрой? Ну, пока до свиданья, будьте здоровы, веселы и счастливы. Кругом говорят о Вашей новой пьесе — я одна ничего не знаю и не слышу. Мне не верят, когда я на вопросы совершенно искренно пожимаю плечами и говорю, что мне ничего неизвестно. Ну, как хотите. Ох, как скучно жить, а еще скучнее, когда знаешь, что скука от самой себя.
Прощайте, академик.
Ольга Книппер.

Чехов
26 марта 1900 года, Ялта
От Вашего письма, милая актриса, веет черной меланхолией; Вы мрачны, Вы страшно несчастны, но это, надо думать, ненадолго, так как скоро, очень скоро Вы будете сидеть в вагоне и закусывать с большим аппетитом. Это хорошо, что Вы приедете раньше всех, с Машей, и мы все-таки успеем поговорить, погулять, кое-где побывать, выпить и закусить. Только, пожалуйста, не берите с собой Вишневского, а то он здесь будет следовать за Вами и за мной по пятам и не даст сказать ни одного слова; и жить не даст, так как будет все время читать из «Дяди Вани».
Пьесы новой у меня нет, это газеты врут. Вообще газеты никогда не писали про меня правды. Если бы я начал пьесу, то, конечно, сообщил бы об этом первым делом Вам.
У нас ветер, еще весна не наступала как следует, но все же мы уже ходим без калош и в шляпах. Скоро, на сих днях, зацветут тюльпаны. Сад у меня хорош, но все как-то не убрано, мусорно, это сад-дилетант.
Тут Горький. Он очень хвалит Вас и Ваш театр. Я познакомлю Вас с ним.
Чу! Кто-то приехал. Вошел гость. До свиданья, актриса!
Ваш А.Чехов.

Книппер
24 апреля 1900 года, Севастополь
Здравствуйте, писатель! Сидим полумертвые от усталости на вокзале, бегали по Севастополю, я накупила всякой ненужной дряни. На пароходе покачивало здорово, некоторые лежали, завтракали в веселой компании; после еды, около пианино, поиграли с Мейерхольдом сцену 4-го акта «Одиноких», я спела песенку. Скучно уезжать, не тоскую сильно, потому что вернусь в милую Ялту. Привет Вам, милый писатель, и спасибо за все.
Ваша актриса.

Книппер
25 апреля 1900 года, между Харьковом и Москвой
Вот и Харьков проехали. Жара, духота адские — куда Ваша Ялта! Не знаешь, что делать от жары. Спим, едим, играли в рамс в мужском купе. С нами одна дама только, мы ее прозвали Эдда Габлер, по прическе. У нее журнал для женщин и клетчатый саквояж — кто она? Знает Горького. В Севастополе познакомилась с Алчевскими, сами подошли, начали разговор, выражали восторг. В Харькове сейчас слезли, поднесли два букета роз мне, мать и дочь приглашали в Харьков к себе, если будем там. Вот стоят в воде — прелестные розы, только не осенние. Санин сделал Маше предложение — Вы довольны? Любуемся русской природой, шириной. Не хочу в Москву, не хочу!!! Привет всем, Горькому. Пишите. Жму руку. Ялта — как сон!
Ваша актриса.

Книппер
1 мая 1900 года, Москва
Вот и первое мая, милый мой писатель! Холод, дождь и будни в душе. Мне стыдно, что я до сих пор не черкнула Вам словечко. Я как-то еще и не сжилась со своей комнатой, все больше блуждаю и не знаю, что мне с собой и с другими делать. Хочется на юг, хочется тепла, хочется солнца в душе — эпикурейские замашки, правда? Вообще я избаловалась маленечко, даже здорово, стараюсь жизнь сделать легкой — а это скверно. Ялта промелькнула, как сон. Мне так отрадно вспомнить, как хорошо я провела первые дни у Вас, когда я не была еще актрисой. Только гадко, что Вы прихворнули. От Севастополя у меня осталось скверное воспоминание, да и у Вас тоже, правда? Зато в Ялте — сплошной шумный праздник — генеральские наезды, кормление их, езда в театр, там овации, гвалт, цветы, адреса и в довершение завтрак у Татариновой на крыше в фееричной обстановке!
Ну, а Вы что поделываете, писатель? Что у Вас на душе, что у Вас в голове, что Вы надумываете в Вашем славном кабинете? Рады Вы в общем нашему приезду? Напишите мне хорошее искреннее письмо, только не отделывайтесь фразочками, как Вы часто любите делать. Напишите, как себя чувствуете? Ну, надоела я Вам, пристаю, да? Пишите что хотите, что напишется. Кто у Вас часто бывает? О, женщина, опять вопрос!
В июне надеюсь увидеться с Вами, коль Вы меня примите. Поживем потихонечку, да Вы ведь, впрочем, в Париж удираете. Ну, видно будет. Здесь отвратительно — дождь, холод, снег, все что угодно. В театр не хожу еще, не звали пока. Наши домашние очень рады, конечно, моему приезду — у них кислота. Дядя Саша с Володей изводили вчера Машу своим дурашливым настроением.
У меня великолепно цветут розы — утешение для серого настроения. Жду с нетерпением посланьица от Вас, хочется очень знать, что Вы делаете.
Addio, Academicus, копайтесь в саду, ухаживайте за цветами, если нет женщин около Вас.
А в Гурзуфчик съездим?
Жму руку, шлю тепленький привет.
Ольга Книппер.

* * *

Книппер
18 мая 1900 года, Москва
Вы вчера уехали ужасно расстроенный, милый писатель. Почему? Мне это не дает покоя, и захотелось написать хоть несколько слов.
А я знаю, что мы с Вами проведем много, много хороших дней! А Вам это не кажется? Ответьте мне.
Вчера я живо докатила до дому. Застала всех, кроме Вашего друга Вишневского. Тетка очень грустит, что не повидала Вас, и просила поцеловать Вас в лобик, говорит, что не успела на лестнице. Я сейчас сижу дома одна — все вылетели. Если отпустят в театре, постараемся уехать 27-го. Мне уже не сидится.
Завтра Вы уже дома, — привет всем! Живите, не хандрите, пишите, ждите меня — приеду отравлять Вашу жизнь и надоедать Вам.
Целую милую Машу и Евгению Яковлевну. А Вас поцеловать?
Ольга Книппер.

Чехов
20 мая 1900 года, Ялта
Милая, восхитительная актриса, здравствуйте! Как Вы живете? Как себя чувствуете? Я, пока ехал в Ялту, был очень нездоров. У меня в Москве уже сильно болела голова, был жар — это я скрывал от Вас грешным делом, теперь ничего.
Как Левитан? Меня ужасно мучает неизвестность. Если что слышали, то напишите, пожалуйста.
Будьте здоровы, счастливы. Узнал, что Маша шлет Вам письмо, — и вот спешу написать эти несколько строк.
Ваш А.Чехов.

Книппер
29 мая 1900 года, поздно ночью, Москва
Завтра мой последний день в Москве! Дела масса, укладываться еще не начинала, голова идет кругом. Свежо, серо у нас, я рада удрать на юг, погреться. Посмотрю, умею ли я путешествовать с мамашей. Эти дни у нас пусто, мама на даче, Володя тоже удирает с утра, так что я одна. Сегодня был автор «Дыма отечества» — что я ему несла, Боже мой! Больше скверного говорила. О Левитане ничего не слышу.
Простите, что пишу на неприличной интимной бумажке, другой нет под рукой. Пишите мне: Боржом до востребования. А в Батум приедете? Не раздумали, надеюсь? Как нам списаться?
Крепко жму Вашу руку
Ольга Книппер.

Книппер
3 июня 1900 года, 7 1/2 утра, Владикавказ
Дивный, роскошный юг! Греет южное солнце, воздух напоен ароматами... Не верьте мне — дождь как из ведра, со страхом помышляем о путешествии по Военно-Грузинской дороге. Все здесь потонуло от ливней. Застрянем, наверное. Едем в большой коляске, еще две спутницы армяночки с нами. Будем страдать вместе. Мама в отчаянии — первый раз на Кавказе и ничего не видит, ведь обидно. Сейчас отправляемся на разгонную.
Что поделываете? Пишите Боржом скорее. Шлю Вам привет, также Маше и Евгении Яковлевне. Мама кланяется.
Ваша актриса.

* * *

Книппер
6 августа 1900 года, между Севастополем и Харьковом
Доброе утро, дорогой мой!
Как провел ночь?
Я сейчас встала, умылась, напилась скверного кофе и села писать. У меня объявились две компаньонки, к моему великому огорчению: одна пожилая — до Харькова, другая полька с плоским лицом, лежит еще наверху, но думается, что противная. Куда едет — не знаю.
Вагон трясет сильно. Вчера, как рассталась с тобой, — долго смотрела в темноту и много, много было у меня в душе. Конечно, всплакнула. Я ведь так много пережила за это короткое время в вашем доме. Я сейчас и писать не могу толком, только думаю обо всем бессвязно. Вчера жутко было одной остаться от всего, что сразу нахлынуло на меня. Думала все о тебе — вот он едет на конке, вот он у Киста, почистился и пошел скитаться по городу.
А как мы славно вчера ехали, правда? Мне так приятно вспоминать — а тебе тоже, а? Милый ты мой, милый!
Пишу и гляжу в окно — ширь, гладь, и мне приятно после южной пряной красоты. Будущее лето мы с тобой постараемся пожить на севере, хорошо? Коли не удастся — что делать! Помечтаем пока.
Мне странно будет приехать домой — я не буду себя чувствовать дома у нас.
Как провел время в Севастополе? Напиши. Фу, как толкает — невозможно писать.
В три часа будем в Харькове — опущу письмо, пошлю телеграмму домой, пообедаю.
Вспоминаю Гурзуф и жалею о многом. Ты меня сейчас немкой выругаешь — правда?
Ну, будь здоров, живи, не кисни, пиши и для всех, и для меня в особенности.
Целую твою многодумную голову, почувствуй мой горячий поцелуй. Addio, мой академик. Люби меня и пиши.
Твоя актриса.

Книппер
7 августа 1900 года, Москва
Вот я и в Москве, милый, хороший мой!
Уже поздно вечером. Я устала страшно, в голове каша, но хочу написать тебе хоть несколько строк.
Ты тоже только сегодня приехал домой? Пофланировал по Севастополю? От Лозовой, где я опустила твое письмо, я ехала хорошо, но скучно, в особенности до Курска — истомилась от адской назойливой пыли и жары.

В Курске села ко мне молоденькая девчурочка, только что кончившая учиться, славненькая, жизнерадостная, в 5 минут рассказала мне все про себя и про своих. На меня так и пахнуло весной. Я очень рада была ее появлению. Противная полька слезла в Курске, а то бы я боялась спать с ней в купе — странная она.Гимназисточка — поклонница нашего театра, в особенности чеховских пьес, видела «Чайку» 4 раза и не подозревала, что болтала с Аркадиной. Я так ей и не открылась.Поезд опоздал, так что я приехала домой в 11 час. и нашла повестку из театра, что в 12 час. — репетиция. Я только успела вымыться с головы до ног, кое-как напилась чаю и побежала. Репетиция уже началась. Встретили меня все хорошо, все спрашивали про тебя, когда ты приедешь. Что я могла ответить?!С места в карьер начала репетировать, полезла на высокий балкон, где веду сцену с Рубеком. Нервы прыгали, так что я все хохотала, как помнишь — с Шаповаловым? Немного надерзила Влад. Ив. по поводу роли. Прошли первый акт.Влад. Ив. спрашивал, когда ты пришлешь пьесу, и все сильно спрашивали, думали, что я привезу верное известие. Но разве я могу добиться толку от Антона Чехова? Сам посуди.Влад. Ивановичу сказала про наши с тобой грешки. Он написал два акта и начал третий, обещался мне рассказать и почитать.Пиши, ради Бога, пьесу, не томи ты всех, ведь она у тебя вся почти готова.Ну, покойной ночи, спи, отдыхай, люби меня, будь ласков с Машей и матерью. Целую тебя, дорогой мой писатель.Лаврики выросли. Один больше — это меня злит.Весь вечер сидела у меня Савицкая. Видела только Володю и Элю. Дядя Саша на молочке, с бутылочками простился на время.Твоя Ольга.

Чехов

9 августа 1900 года, Ялта

Милая моя Оля, радость моя, здравствуй! Сегодня получил от тебя письмо, первое после твоего отъезда, прочел, потом еще раз прочел и вот пишу тебе, моя актриса. Проводив тебя, я поехал в гостиницу Киста, там ночевал; на другой день от скуки и от нечего делать поехал в Балаклаву. Там все прятался от барынь, узнавших меня и желавших устроить мне овацию, там ночевал и утром выехал в Ялту на «Тавеле». Качало чертовски. Теперь сижу в Ялте, скучаю, злюсь, томлюсь. Вчера был у меня Алексеев. Говорили о пьесе, дал ему слово, причем обещал кончить пьесу не позже сентября. Видишь, какой я умный.Мне все кажется, что отворится сейчас дверь и войдешь ты. Но ты не войдешь, ты теперь на репетициях или в Мерзляковском пер., далеко от Ялты и от меня.Прощай, да хранят тебя силы небесные, ангелы-хранители. Прощай, девочка хорошая.Твой Antonio.

Книппер

9 августа 1900 года, Москва

Мне скучно без тебя. Так хочу тебя сейчас видеть, так хочу приласкаться, посмотреть на тебя. Точно меня выбросили куда-то за борт — такое у меня сейчас ощущение.Что ты делаешь, что думаешь?Мне сейчас гадко, тоскливо, и устала я, и отдыхать не могу. Сегодня репетировала, работы предстоит много, и я хочу работать, иначе моя игра будет такая же мазня, как была те два сезона. После обеда бегала искать квартиру Маше, скажи ей, что подходящее только видела в Богословском пер. (Тверской бульвар), 4 светлых больших комнаты — 60 р., но, ужас, — на 4-м этаже, не думаю, чтобы она согласилась.В Палашевском квартира уже занята. Сегодня была у меня m-me Коновицер, чтобы я посмотрела эту квартиру, но меня не застала. Я зашла к ней — она уже уехала на дачу. Завтра пойду по Кисловкам искать. Сейчас навещу тетку, а вечер буду заниматься. Грохот по мостовым раздражает, пугает и беспокоит меня.Булочки наши все так же любят друг друга и так же светло смотрят вдаль. С дядюшкой доктором беседовала и не поругалась. Он нашел, что у меня нервы шалят здорово — когда я ему рассказала про лысинку и про коричневое пятно на виске и на руке. К горловому специалисту сам повезет меня — видишь, как милостив. Капиташу не видала, прислал мне огромный букет чудных флоксов и астр с словами: «Цветы осенние милей роскошных первенцев полей... С приездом!..»Мило ведь!Не дождусь письма от тебя, раньше 11-го не могу получить? А может, ты забыл думать обо мне? Пиши же. Целую тебя крепко, крепко, мой Антон (а ты как будешь называть меня?)Ты работаешь?Твоя Ольга.

(продолжен

Категория: Письмо | Добавил: colder,
Просмотров: 374 |  Комментарии: 3
Всего комментариев: 3
1  
"Мне страшно улыбается, что я могу приехать к Вам.." - какое милое словосочетание "мне улыбается"

2  
О! Вчера по Культуре (Россия К) показывали эти письма. Именно показывали. Хабенский читал за Чехова (и о! чудо! он меня не раздражал), моя любимая Рапапорт за Книппер, Пореченков за Пешкова, ну и так далее. Я просто в восторге! Несколько раз я от смеха на пол сползал. Но как писали, а?! Некоторые письма Книппер подписывала - ваша собака. Показательно, да? И кстати, обратил внимание, как здорово тогда работала почта:)))

3  
Бли-и-ин! А я этого не виде-е-е-ел!!!


Copyright MyCorp © 2019